Библиотека Живое слово
Психология

Вы здесь: Живое слово >> Психология >> Роберт Антон Уилсон. Новая инквизиция >> Глава 1. МОДЕЛИ, МЕТАФОРЫ И ИДОЛЫ.


Предыдущее

Роберт Антон Уилсон. Новая инквизиция

МОДЕЛИ, МЕТАФОРЫ И ИДОЛЫ

(с комментариями по поводу психологии приматов и квантовой механики)

Что такое «кварк», — реальность или выдумка? Не заимствован ли термин «кварк» из самого метафорического и талантливого литературного произведения — «Поминок по Финнегану»? И когда физики лукаво называют кварки цветными или очарованными, осознают ли они, что занимаются творчеством?

Роджер Джонс, «Физика как метафора»

 

Все сущее — это метафора.

Норман Браун, «Конец времени»

 

Покойный архитектор, инженер, поэт, математик и педантичный борец за точность терминологии Бакминстер Фуллер любил во время лекции «случайно» обронить фразу, согласно которой «... все, что мы видим, находится в нашей голове» . Если это замечание приводило слушателей в сильное замешательство, Фуллер пояснял смысл сказанного, рисуя простую схему из учебника по элементарной оптике.

Стрелка слева, направленная вверх, символизирует «объект», или, точнее говоря, пространственно-временное событие. Световые лучи от этого экзистенциального узла, или энергетического скопления, попадают на хрусталик глаза, который, как и любая другая линза, их преломляет. После этого они попадают на сетчатку, которая регистрирует перевернутую «картинку». Однако мы видим окружающий мир не перевернутым!

Сетчатка — это часть синергической системы глаз — мозг, и прежде, чем мы начинаем сознательно воспринимать этот энергетический узел, мозг успевает проинтерпретировать, отредактировать и перевернуть сигнал в обычную геометрическую систему координат, в которой мы привыкли «регистрировать» информацию.

Некоторым людям кажется, что они понимают эту мысль с первого раза. Другие люди при сотом объяснении внезапно кричат «Эврика!» и считают, что, наконец, действительно что-то поняли. Как показывает мой опыт проведения семинаров на подобные темы, для глубокого понимания сути этой идеи человеку нужны наглядные эксперименты. Я настойчиво рекомендую вам самостоятельно поставить описанный ниже эксперимент.

Попросите друга взять газету, которую вы еще не просматривали. Сядьте на стул и попросите его встать на таком расстоянии от вас, чтобы вы смогли прочитать только крупные заголовки. Затем пусть он медленно отодвигается, пока вы не перестанете различать эти заголовки. Попросите его перевернуть страницу (чтобы вы наверняка не смогли ничего разобрать) и прочитать эти заголовки вслух. Тогда вы сразу отчетливо их «увидите».

Повторяю: только самостоятельное проведение этого эксперимента, а не знакомство с его описанием позволит вам глубоко понять смысл идеи, которой Бакминстер Фуллер любил удивлять своих слушателей.

Аристотель, не имея представления о современных законах оптики, тем не менее прекрасно понимал общие принципы, рекомендуя говорить не «я вижу», а «я увидел». С момента поступления светового сигнала в наш глаз до момента формирования «восприятия», или «образа» в нашем мозгу, всегда проходит какой-то, пусть малый, промежуток времени. За это время мозг успевает придать сигналу форму, значение, цвет и т. д.

Все сказанное о зрении справедливо для всех остальных чувств.

Поэтому кажется, что если не полный, то хотя бы частичный агностицизм (то есть признание того, что все идеи носят предположительный характер и выведены путем логического заключения) неизбежен. Однако и сам Аристотель, и многие современные философы еще совсем недавно старательно обходили этот вопрос, утверждая, предполагая или надеясь, что существует метод, позволяющий избавиться от неопределенности восприятия и, таким образом, ввести определенность в общие принципы.

Первым (или будем считать, что первым) пошатнул устои этой веры Юм, хотя о крахе определенности говорили многие философы. Основной принцип современного релятивистского мировоззрения кратко формулируется так: вероятность прийти к определенным выводам при неопределенном восприятии сводится к нулю. Невозможно подсчитать точную сумму, если все слагаемые указаны приблизительно, например: около двух фунтов, около полутора фунтов и так далее. Если восприятие не абсолютно, выводы из него тоже не могут быть абсолютными. Как бы искусно вы ни жонглировали приближениями, ни одно волшебство не поможет вам превратить их в определенности; в лучшем случае вы получите максимально точные приближения.

Взгляните на рисунок, который встречается в большинстве книг по психологии.

Если вам показалось, что нижняя линия длиннее верхней, ваш мозг, выполняющий привычные программы, в очередной раз вас подвел. Стрелки, направленные внутрь и наружу на концах линий, вызывают погрешности в восприятии, которые можно сравнить с легкой галлюцинацией.

У оптических и нейрологических процессов, с помощью которых вы «создаете» «чудеса», «НЛО» или кресло в вашем кабинете, такая же природа. Если вы считаете кресло более «реальным», чем тексты песен Томаса Дилана или эти странные линии, можете убедиться в обратном, пригласив трех художников и трех фотографов для «реалистического изображения» кресла Вы увидите, что даже на фотографиях, не говоря уже о картинах, «объект» всегда отражает особенности авторского восприятия.

Я вовсе не выступаю в поддержку абсолютного релятивизма и одинаковой полезности всех заключений. Вероятно, некоторые заключения оказываются намного точнее других, и именно поэтому я больше верю в реальность кресла, чем в реальность Пресвятой Девы. Но эти заключения носят лишь вероятностный характер и никогда не станут определенностью вопреки желанию Папы Римского, Карла Сагана и прочих идолопоклонников.

Некоторые древние греки, о взглядах которых мы узнаем по-настоящему только в университете, знали о субъективности восприятия. Об этом свидетельствует популярный среди афинских философов эксперимент. Поставьте три кувшина, и один наполните горячей, второй — холодной, а третий — слегка теплой водой. Опустите правую руку в кувшин с горячей водой, а левую — в кувшин с холодной. Затем опустите обе руки в кувшин с теплой водой. Воду одинаковой температуры правая рука воспримет «холодной», а левая рука — «горячей». (Напоминаю, что с нейросемантической точки зрения самостоятельное проведение эксперимента гораздо полезнее теоретического знакомства с его описанием. )

Однако некоторые греческие философы считали, что определенность все-таки существует и ее можно познать, — если не при помощи чувственных данных, которые подвержены ошибкам, то при помощи чистого разума, нашей высшей способности, которая знает истину a priori. Увы, за прошедшие столетия теория чистого разума окончательно развалилась, в основном, из-за ошибочности взглядов, к которым приходили сторонники этой теории. Например, по мнению Канта, жившего не в столь далекую эпоху либерального свободомыслия XVIII века, «чистый разум» интуитивно «знает», что единственная истинная геометрия — это геометрия Евклида Сегодня математики работают с несколькими неевклидовыми геометриями, каждая из которых эффективна и полезна в определенной области знания.

В XIII веке Фома Аквинский считал, что изобрел безупречный метод достижения определенности, объединив чистый разум и священное писание. Хотя в этот метод до сих пор верят в отсталой Ирландии и Португалии, в цивилизованных странах он, как правило, не признается. Во-первых, чистый разум успел многократно доказать свою несостоятельность, а во-вторых, при всем изобилии священных писаний (буддийского, индуистского, даосского, иудейского и пр., а также таких современных писаний, как «Оаспэ» и «Книга Урантии»), ни один эмпирический тест не позволяет определить, какое из этих священных писаний подлинное.

В XIX веке Кьеркегор вернулся в доаквинскую эру христианства, предлагая совершить «скачок веры», чтобы выбраться из замкнутого круга неопределенностей. Хотя Кьеркегор писал столь заумно, что любую критику в его адрес можно объявить поверхностной, по существу эта идея созвучна идее данной книги (и философии Ницше): любые методы поиска определенности неявно требуют «скачка веры», но их авторы умышленно это замалчивают. Кьеркегор спрашивает: почему бы нам не признаться, что мы совершаем такой «скачок веры»?

С моей точки зрения, необходимости в таком «скачке веры» нет, просто нужно агностически относиться ко всем без исключения методам, стараясь извлекать из каждого метода рациональное зерно. Разумеется, оправданность такой позиции подтверждается опытом и статистикой, а люди, совершавшие «скачки веры», через несколько поколений, если не через несколько лет, обычно выглядели дураками.

Конечно, есть еще и научный метод (НМ), — этот так называемый «источник определенности» для новых идолопоклонников. НМ — это сочетание уже знакомого нам древнегреческого чистого разума (ЧР) и чувственных данных (ЧД), точность которых повышается при использовании инструментов. Хотя НМ чрезвычайно эффективен и большинству из нас кажется лучшим из методов, которые на сегодняшний день придумало человечество, оба элемента, лежащие в его основе (чистый разум и чувственные данные), несовершенны и, как мы уже доказали, могут вводить нас в заблуждение.

Напомню, что из двух неопределенностей нельзя получить определенность. Научные теории, просуществовавшие более или менее длительный срок, характеризуются высокой, возможно, самой высокой на фоне остальных теорий, достоверностью, но было бы идолопоклонничеством утверждать, что в будущем их не пересмотрят и не забракуют. Вспомним, сколько таких теорий отвергнуто только в двадцатом столетии.

Некоторые люди цепляются за определенность, но не потому, что она философски обоснована: просто они испытывают в ней эмоциональную потребность.

Прочитайте приведенный ниже список высказываний и сыграйте в аристотелевскую игру «или — или»: отметьте, «истинно» или «ложно» каждое высказывание (логика Аристотеля исключала вариант «может быть»).
 

1. Вода кипит при температуре 100°С. Истина Ложь
2. pq=qp. Истина Ложь
3. Печально известный д-р Криппен отравил свою жену. Истина Ложь
4. Коммунисты стремятся нас поработить. Истина Ложь
5. Нацисты убили 6 миллионов евреев. Истина Ложь
6. Мэрилин Монро была самой красивой женщиной своего времени. Истина Ложь
7. В солнечной системе за Плутоном вращается десятая планета. Истина Ложь
8. Бесцветные зеленые идеи яростно спят. Истина Ложь
9. «Гамлета» написал Фрэнсис Бэкон. Истина Ложь
10. «Любовник леди Чаттерлей» — порнографический роман. Истина Ложь
11. «Любовник леди Чаттерлей» — женоненавистнический роман. Истина Ложь
12. Папа Римский непогрешим в вопросах веры и морали. Истина Ложь
13. Бетховен талантливее Моцарта. Истина Ложь
14. «Гамлета» написал Рональд Рейган. Истина Ложь
15. Со мной разговаривал Бог. Истина Ложь
16. Следующее высказывание ложно. Истина Ложь
17. Предыдущее высказывание истинно. Истина Ложь
19. Капитализм погубят внутренние противоречия. Истина Ложь
20. Мой супруг никогда мне не изменял. Истина Ложь
21. Наверное, я не так умна, как представляла. Истина Ложь


 

Мы вернемся к этим высказываниям позже и постараемся извлечь из них дополнительные уроки. Сейчас только скажем, что почти все читатели заметили, что «истинность» или «ложность» некоторых высказываний определяется их эмоциональными предпочтениями и глубокоукоренившимися представлениями даже (и особенно!) тогда, когда свидетельства в пользу или против высказывания сомнительны и противоречивы. Но по нескольким определенным вопросам пристрастность проявляют только некоторые категории читателей. К примеру, на высказывание о десятой планете скептически отреагирует только астроном, долгое время занимавшийся поиском десятой планеты, а на высказывание о супружеской верности скептически отреагирует большинство замужних и женатых людей...

Такие проекции навязчивых идей, присущих человеческой психике, я называю идолами. Когда идол «вещает» (устами жрецов-идолопоклонников), он произносит только те слова, которые хочет услышать верующий.

Более специальную критику чистого разума вы встретите в книгах «Математика: конец определенности» Морриса Клайна, «Гедель, Эшер, Бах» Хофштадтера и «Мир математиков» Ньюмена (в разделе о Геделе). В упрощенном виде эта критика такова: мышление сводится к манипуляции символами по правилам игры. Комбинация символов и правил (для манипуляции символами) формирует систему. С формальной математически-логической точки зрения, все системы оказываются тривиальными или неоднозначными. Тривиальные системы определенны, но малоинформативны, так как опираются на малое число параметров. Как только система перестает быть тривиальной и опирается на все большее число параметров, в ней появляется бесконечный регресс, который делает ее все более неопределенной: нам приходится доказывать бесконечное число шагов между шагом А и шагом Б, чтобы перейти к шагу С.

В своей книге Хофштадтер иллюстрирует этот регресс забавной цитатой из Льюиса Кэрролла, но я воспользуюсь более простой аналогией, которую однажды услышал:

«Я не ем животных, потому что они наши братья», — сказал ученик дзэн-буддизма своему роси.

«Почему же мы не должны есть наших братьев?» — спросил роси.

Как вы поняли, ученик мысленно выстроил простую логическую цепочку:

Животные — наши братья. Мы не должны есть наших братьев. Следовательно, мы не должны есть животных. Критический анализ каждого высказывания в цепочке этих рассуждений требует новых доказательств и введения новых параметров. Но каждое из этих доказательств в любой момент можно подвергнуть очередному критическому анализу, и поэтому возникает бесконечный регресс. С точки зрения «здравого смысла» и теории вероятностей, такие задачи кажутся абсурдными и не заслуживающими внимания, но система, претендующая на определенность, должна выдерживать любой критический анализ. Поскольку на это требуется бесконечно много времени, то основы любой математически-логической системы все больше считаются формальными правилами игры, а не вечными «законами мышления», какими их считали философы от Аристотеля до Канта.

Это справедливо и для систем чистого разума. Объединяя чистый разум (ЧР) с чувственными данными (ЧД), мы сталкиваемся с проблемой несовершенства органов чувств, о которой я говорил выше. Еще одна проблема связана с наличием множества систем чистого разума. Например, в математике есть евклидова геометрия, геометрия Гаусса-Римана, геометрия Лобачевского, геометрия Фуллера, n-мерное пространство Гильберта и т. д. Только анализ дополнительных чувственных данных, полученных в ходе эксперимента, с высокой степенью вероятности, но не определенности, позволит нам решить, какую систему чистого разума стоит объединить с чувственными данными, чтобы извлечь максимальную пользу. Любую систему ЧР — ЧД, которую человечество использовало в прошлом, можно заменять, если: 1) в нее не укладываются новые ЧД; или 2) другая система ЧР открывает новую «перспективу», которая кажется более полезной с практической точки зрения.

В «Науке и здравом смысле» Кожибский цитирует Эйнштейна: «Пока законы математики остаются определенными, они не имеют ничего общего с реальностью; как только у них появляется нечто общее с реальностью, они перестают быть определенными».

Руководствуясь «здравым смыслом» в повседневной жизни, мы помним об этом агностическом предостережении, «готовясь к непредвиденному», «держа ушки на макушке», «раскрывая пошире глаза» и т. д. Мы формулируем окончательное мнение только тогда, когда обстоятельства заставляют нас быстро принимать решения, или когда затронуты наши предубеждения, — как это бывает в политической или религиозной борьбе. Но если жизнь не заставляет принимать решения быстро, определенность в наши мнения способны внести только предубеждения.

Ниже приводится диаграмма, составленная профессором психологии Бонтрагером (университет Пенсильвании), и используются общие, принципы, сформулированные в антологии Блейка «Восприятие», изданной Техасским университетом в 1952 году.

 

Стадия I отражает энергетическое событие в эйнштейновском пространственно-временном континууме. Это может быть субатомный процесс, скачущая по полю лошадь, кинофильм, проецируемый на экран, атомный реактор, который называется «Солнцем» или любое другое событие, возможное в пространстве-времени. Эту стадию часто называют этической, или невербальной, реальностью.

Первая стрелка показывает ту часть энергии (заметьте — часть, а не всю энергию) исходного энергетического события, которая регистрируется каким-то органом восприятия, принадлежащим мне или любому другому живому существу.

Стадия II показывает активность органа восприятия после поступления этой порции энергии. Заметьте, что всю энергию этот орган не поглощает даже в самых крайних случаях. Даже если вас ударят кузнечным молотом, вы поглотите не всю, а только часть его энергии.

На этой стадии, даже если это конечная стадия восприятия энергии, мы по-прежнему имеем дело с частью энергии, а не со всей энергией; иначе говоря, мы имеем дело с абстракцией, неопределенностью, неполнотой.

Вторая стрелка показывает часть события, которое происходит после того, как часть энергии пространственно-временного события достигает органа восприятия и стимулирует его. В этой стрелке зашифровано огромное множество сигналов, направляемых во множество частей нашего организма.

Стадией III представлена реакция организма, как правило, довольно сложная. Если эта порция энергии передает сигнал: «Вашу мать изнасиловали и убили террористы», — в обработке данного сигнала, как минимум, будет участвовать желудок, слезные железы, сердце, а также нервная и эндокринная системы.

Попытайтесь представить некоторые вероятные реакции организма (включая выделение желчи и адреналина) христианина-фундаменталиста, которому хватило духу прочитать первые несколько страниц данного опуса; или феминистки, получившей сигнал, что «еще ни одна женщина не смогла написать по-настоящему гениальную симфонию»; или марксиста, слушающего речь Маргарет Тэтчер; или карлика, читающего сборник очень-очень смешных (для людей нормального роста) анекдотов про карликов; или ученого-еврея, который пытается объективно оценить труды ревизионистов, утверждающих, что фашисты никогда не сжигали евреев в газовых камерах.

Очевидно, наряду с вычитанием (или потерями — имеется в виду восприятие лишь части, а не всей внешней энергии) восприятие подразумевает и наложение уже существующих эмоций, которое Фрейд называл «проекцией».

Следующая стрелка говорит о том, что этот обработанный (после вычитания и наложения) и получивший конкретную окраску сигнал передается в головной мозг. Но мозг каждого человека, за исключением, возможно, новорожденных, оперирует собственным набором программ, или системой классификации поступающих сигналов.

На стадии IV появляется так называемый «объект», или «результат восприятия». Это мысленная «картинка» или «идея», которая возникает после того, как мозг обработал первичную энергию с наложениями и вычитаниями.

Стрелки, направленные в обе стороны, характеризуют самый «гонкий» этап неврологического программирования, на котором осуществляется обратная связь между поступившей энергией (после вычитания и наложения) и языковой системой (включая символические, абстрактные языки вроде математики), привычно используемой мозгом.

Конечный результат восприятия у людей всегда выражается в вербальной или символической форме, и поэтому кодируется в уже существующую структуру тех языков, или систем, которым обучен мозг. Данный процесс — не линейная реакция, а синергическая трансакция, поэтому конечный продукт восприятия представляет собой нейросемантическую конструкцию, метафору.

К началу XIX века люди постепенно начали понимать, насколько метафоричен язык, который Эмерсон называл «языком допотопных иносказаний». Например, самое абстрактное слово в повседневном употреблении, глагол «быть», происходит от индонезийского слова, которое означает «затеряться в лесу». На мой взгляд, с помощью такой абстракции первобытный человек описывал свое одиночество; выйдя из леса и объединившись с другими людьми, он переставал абстрактно «быть», а начинал социально существовать по правилам игры. «Человек (мужского рода!)» — это обобщенное понятие, о чем не устают кричать феминистки, которые активно борются с языковой дискриминацией по половым признакам. Смешной анекдот на сексуальную тему непременно «грязен», так как аскеты и пуритане прочно внедрили в наш язык свои программы. (Кстати, саксонские слова, обозначающие функции нашего организма, считаются «грязнее» таких же норманнских слов из-за пуританских, экономических и расовых предрассудков).

Даже простое называние стало гипнотической метафорой, поскольку называя что-либо, мы предполагаем, что мир в действительности тождествен нашим представлениям о нем.

Подумайте, сколько трагедий и страданий было вызвано обобщениями «еврейство» и «чернокожие». Вспомните: выражение «длина стержня» казалось совершенно точным и «объективным», пока Эйнштейн не доказал, что любой стержень может иметь разные длины (l1, l2, и т. д. ) в зависимости от скорости его движения и относительной скорости безумного наблюдателя, который пытается эту длину измерить.

А что делать с глаголом «является» (например, в высказывании «А является В») в логике Аристотеля? Эта логика очень полезна в математике, так как понятия и объекты, которыми она оперирует, существуют абстрактно, то есть по определению. Но что происходит, когда мы применяем принцип идентификации к нематематическим событиям, которые воспринимаем органами чувств? Задумайтесь над смыслом таких высказываний, как «Это великое произведение искусства», «Это сущий бред», «Это коммунизм», «Это расизм», «Это фашизм». С точки зрения нейрологии, эти высказывания должны формулироваться иначе: «Мне кажется, это великое произведение искусства», «На мой взгляд, это сущий бред», «Похоже, это коммунизм», «С моей точки зрения, это явно сексизм», «Я считаю это фашизмом».

Когда зануда-педант вроде меня указывает на необходимость таких оговорок, ему отвечают, что именно это и имеют в виду, а аристотелевским отождествлением пользуются ради краткости изложения. Но при внимательном наблюдении выясняется, что язык обладает гипнотическим действием, и тот, кто называет любое невербальное событие «священным», воспринимает его так, словно оно на самом деле «является» священным, а тот, кто называет невербальное событие «чушью», ведет себя так, словно это событие на самом деле «является» чушью.

Большую часть книги «Физика как метафора» Роджер Джонс посвятил попытке объяснить читателю поэтичность кажущегося столь информативным высказывания:

Длина этого стола — три метра.

Если вам не до конца понятен или просто не нравится пример д-ра Джонса, вспомним известную «комнату абсурда», созданную д-ром Элбертом Эймсом. Эта комната подробно описана в упомянутой выше книге Блейка «Восприятие» и часто демонстрируется в научно-популярных фильмах. «Комната абсурда» спроектирована так, что наш мозг, используя типичный набор программ и метафор, считает ее обычной. На самом деле, она далеко не обычна: ее стены, потолок и пол сложены под разными углами, нетипичными для архитектурного сооружения; но эти углы подобраны так, что обычный человек зрительно считает эту комнату «обычной». (Судя по экспериментам, такая иллюзия не возникает у детей до 5 лет.)

Так вот, когда два человека одинакового роста и комплекции заходят в «комнату абсурда» и направляются к противоположным стенам, наблюдатель сталкивается с интересным и поучительным явлением, которое, на мой взгляд, родственно «паранормальным» явлениям и явлениям НЛО. Мозг наблюдателя «видит», что один человек «чудесным образом» вырастает в великана, а другой «сжимается» до размеров лилипута. Вероятно, мозг, считающий комнату обычной, упорно цепляется за эту программу, даже если ему приходится ошибочно считать новые события сверхъестественными.

Более тонкие и тревожные вопросы возникают, когда мы начинаем анализировать языковую структуру системы метафор.

Декарт, пытавшийся (или делавший вид, что пытается) поставить под сомнение абсолютно все, не сумел справиться с высказыванием «Я думаю, следовательно, я существую», поскольку жил задолго до XIX века с его лингвистическими открытиями. Ницше, получивший образование филолога до того, как стать философом, угрозой для общества или безумцем, говорил, что Декарт не смог поставить под сомнение это высказывание потому, что знал только языки индоевропейской группы. (По традициям этой группы языков перед глаголом обязательно должно стоять существительное, то есть действие должно быть связано с неким якобы обособленным и конкретно материальным Деятелем).

Наличие лингвистических структурных факторов не только позволяет понять, почему даже гений не сможет дословно перевести стихотворение с родного языка на другой, но и может объяснить некоторые великие конфликты в истории философии. Профессор Хью Келлер предложил интересную гипотезу: Декарт, размышляя на французском языке (который в те далекие времена имел гораздо больше общего с латынью, чем сейчас) о большом красном яблоке как об «une pomme grosse et rouge», пришел к выводу, что ум движется от общего к частному, а Локк, думая на английском языке о том же пространственно-временном событии как о «a big red apple», решил, что ум движется от частного к общему.

Смысл китайского выражения, дословный перевод которого на русский язык звучит как «нефрит/солнце+луна», доходит до нас только в том случае, если мы знаем, что «солнце+луна» значит, кроме всего прочего, «яркость». В результате мы получаем «яркий нефрит» или «блестящий нефрит». Тогда в выражении «ученый/солнце+луна» мы сразу же узнаем метафору «блестящий ученый». Тем не менее, выражение «сердце+печень/солнце+луна» становится камнем преткновения и источником головной боли для любого переводчика, который впервые сталкивается с Конфуцием.

Даже китаец, читая этот абзац по-русски или по-английски, может заново открыть для себя поэтичность родного языка, если задумается, почему термин Конфуция так трудно перенести из одной культуры в другую. Точно так же русский может проникнуться поэтичностью родного языка, если попытается перевести на какой-нибудь другой язык словосочетания «милостиво повелевать соизволил», «кисть дает» или «урежьте марш».

А слово «материя», этот идол материалистов-фундаменталистов? Это тоже метафора, допотопное иносказание, связанное со словами «метр», «мерять» и «мера» (и, как ни странно, «мать»). Какой-то таинственный «закройщик» некогда придумал это метафорическое существительное для объекта своих измерений. Точно так же из восприятий, которые Ницше называл «этот лист», «тот лист» и «следующий лист», а семантики называют лист1 лист2, лист3 и т. д., было создано существительное, или иносказание, о «листе» вообще и конкретном «листе».

Говорят, даже Платон верил, что «лист» на самом деле где-то существует. Вот так и материалисты верят (или делают вид, что верят), что «материя» где-то существует. Но никто никогда не ощущал ни эту иносказательную и абстрактную «материю», ни так называемый «лист». Человеческий опыт ограничен и складывается из измерения1, измерения2, и т. д.; листа1, листа2, листа3 и т. д. Таким образом, существительные — это традиции кодировки, метафоры.

Если «материя» — это метафора, как быть с «пространством» и «временем», в которых можно совершать движение или находиться неподвижно?

Несложно увидеть, что это также метафоры, которые современная физика после Эйнштейна заменила более удобной и элегантной метафорой «пространство-время»; и эта новая метафора, которой я оперирую в данной главе, понятна даже тем, кто больше привык к старым, обособленным друг от друга существительным «пространство» и «время».

Традиции кодировки, или системы метафор, которые делают нас людьми, в антропологии называются «культурой». В науке такие системы называются моделями; иногда несколько моделей соединяются в одну сверхмодель, которая называется парадигмой. Класс, в котором содержатся все классы метафор, называется эмической реальностью (этот термин ввел в обиход д-р Гарольд Гарфинкель, построивший на основе подсистем антропологии и социальной психологии метасистему этнометодологии), экзистенциальной реальностью (термин экзистенциалистов) или туннелем реальности (термин д-ра Тимоти Лири — психолога, философа и разработчика программного обеспечения).

Эти понятия могут совпадать и различаться, что можно проиллюстрировать на вполне реальных или гипотетических примерах.

Бакминстер Фуллер пишет, что в центре управления полетами НАСА в Хьюстоне часто можно услышать, как инженеры спрашивают космонавтов: «Ну как там у вас, наверху?» — хотя в это время космонавты в действительности находятся под Хьюстоном. Конечно, в рабочее время инженеры из Хьюстона оперируют посткоперниковской моделью мира, но в их эмической реальности (или туннеле реальности) сохраняются докоперниковские метафоры, постулирующие, что Земля плоская и находится в центре солнечной системы. По мнению Фуллера, возможно, сгущающего краски, в один прекрасный день такое нейросемантическое расхождение модели и метафоры станет источником серьезных проблем.

С 1928 года Фуллер всегда употреблял слово «вселенная» без определенного артикля. Когда его спрашивали о причине, он объяснял, что по современным научным моделям вселенная — это процесс, а определенный артикль придает ей средневековую предметность и статичность.

К примеру, профессор Икс «является» марксистом, то есть вешает на себя ярлык «марксиста». Вместе с этим ярлыком он принимает и детерминистскую модель поведения. В то же время он часто испытывает раздражение в отношении немарксистов и антимарксистов. Его модель предполагает проявление терпимости к идеологическим противникам, но его туннель реальности все еще содержит нейросемантические реакции, характерные для более ранней теологической модели «свободы воли».

По одной из социологических моделей, обычное для любого крупного города явление можно описать следующим образом: группа людей договаривается собраться в определенный день и час, чтобы пошуметь. Другая группа людей собирается там же, чтобы послушать этот шум. Встреча происходит точно в назначенное время, шум длится больше часа, и поведение участников не оставляет ни малейших сомнений в том, что этот ритуал доставляет им большое удовольствие.

По другой социологической модели, обожаемой феноменологами и этнометодологами, чтобы понять смысл того, что происходит, мы должны знать, что этот шум называется Девятой симфонией Бетховена, Только тогда мы сможем понять, что в эмической, или экзистенциальной, реальности этих людей произошло нечто осмысленное, красивое, величественное и жизнеутверждающее.

К примеру, японский профессор Икс живет в одной и той же гравитационной модели, что и шведский профессор Игрек, так как оба они физики; но когда речь заходит о человеческих отношениях в семье и с друзьями, профессор Икс живет в японском туннеле реальности, а профессор Игрек — в шведском туннеле реальности. Поэтому когда они разговаривают друг с другом не о физике, профессор Икс может показаться скованным и формальным профессору Игрек, который, в свою очередь, может показаться некультурным и даже грубым профессору Икс.

Стэнли Лорел швырнул торт в лицо Оливеру Харди. В модели, или туннеле реальности, физика (в этом случае они перекрывают друг друга), это событие описывается законом Ньютона F=ma (сила равна произведению массы и ускорения), В антропологическом туннеле реальности это выглядит шуткой на «празднике дураков». Во фрейдистском туннеле реальности это символическое восстание сына против отца, а в марксистском туннеле — бунт рабочего против капиталиста.

Итак, ни один «туннель реальности» не подходит для описания всего спектра человеческого опыта, хотя для некоторых целей некоторые туннели реальности подходят лучше других.

Я несколько раз говорил о «фундаментализме» и «идолопоклонничестве»; пора дать им определения. Идолопоклонничеством я называю этап семантической невинности, на котором метафорическая природа моделей и туннелей реальности забыта, вытеснена или еще неизвестна; этап невинности или невежества, на котором происходит слияние стадии V со схемы нашего восприятия (отредактированного конечного продукта восприятия, или «эмической реальности»), со стадией I ( энергией-событием, или «этической реальностью где-то там вне нас») в том, что мы традиционно считаем более или менее евклидовым пространством.

С точки зрения идолопоклонника, события «действительно являются» тем, чем они представляются ему в его излюбленном туннеле реальности. Любой другой туннель реальности, каким бы полезным он ни казался другим людям, преследующим другие цели и интересы, он считает «идиотским» или «плохим», результатом заблуждения или сознательного обмана. Тот, кто не согласен с идолопоклонником, по определению «является» сумасшедшим или лжецом.

Такая нетерпимость зажгла все инквизиторские костры. Когда она становится активной социальной идеологией, я называю ее фундаментализмом.

Как свидетельствуют история и антропология, человечество пользовалось огромным множеством метафорических систем, или эмических реальностей. Шестьсот лет назад западная цивилизация жила в томистской модели, с «Богом» наверху, «ангелами» чуть ниже, людьми, бродящими по плоской Земле где-то в середине, и пылающим «адом», полным «чертей», внизу. Некоторые из обитателей графства Керри и, похоже, некоторые голливудские сценаристы до сих пор находятся в этом туннеле-реальности, который кажется им не менее «реальным», чем величие Бетховена в экзистенциальной реальности поклонников классической музыкальной символьной системы.

В современном мире миллионы людей живут в марксистском туннеле реальности, вегетарианском туннеле реальности, буддийском туннеле реальности, нудистском туннеле реальности, монетаристском туннеле реальности, методистском туннеле реальности, сионистском туннеле реальности, полинезийском тотемном туннеле реальности и так далее.

Конечно, в таком подходе проявляется относительный, а не абсолютный релятивизм. И вновь одни туннели реальности в чем-то оказываются лучше других. Так, ни один человек в здравом уме не захотел бы жить в государстве, где доминирует нацистский туннель реальности, и это называется моральным выбором. Что касается точности предсказаний в науке, эйнштейновский туннель реальности лучше ньютоновского, и это называется научным выбором. Джеймс Джойс кажется мне более великим писателем, чем Гарольд Роббинс, — и это называется эстетическим выбором.

Впрочем, человеческий организм, и особенно нервная система человека как особый вид нервной системы приматов (с точки зрения биологической модели), всегда делает выбор. Научное, эстетическое и моральное не всегда четко различимы, и в этом можно убедиться при анализе аргументов в пользу и против строительства каждой новой атомной электростанции. Даже в науке «объективный» выбор уже невозможен (если он когда-нибудь вообще был возможен), поскольку современная наука предлагает множество альтернативных моделей, выбор которых зависит от сугубо «субъективных» факторов их «простоты» и «элегантности».

Впрочем, исторически выбор туннеля реальности всегда осуществляется на основе неполных данных, так как мы не можем знать, какие данные будут получены завтра, в следующем десятилетии или в следующем веке.

В «Пространственно-временных переходах, и странных явлениях» Персинджер и Лафренье пишут:

Мы, как вид, живем в мире бесконечных информационных сигналов. Когда мы структурируем эту информационную среду, мир обретает для нас смысл. Модель структурирования формируется на уровне нашей биологии и социологии.

Если мы осознаем, что занимаемся процессом структурирования (программирования нашей эмической реальности), то свободны в наших действиях и продолжаем всю жизнь учиться. Когда мы перестаем это осознавать, то становимся фундаменталистами и идолопоклонниками и больше ничему не учимся, поскольку превратили определенное теоретическое заключение в догму и прекратили размышлять.

Если мы полностью загипнотизированы неким туннелем реальности, то способны дойти до фанатизма. В таком маниакальном состоянии мы сжигаем книги с еретическими высказываниями в адрес наших идолов, подтасовываем данные, которые противоречат нашим предубеждениям, объясняем возрастающее количество расхождений наших взглядов с реальностью происков «тайных обществ», намеренно «фальсифицирующих» данные, и даже искренне верим, что человек, не признающий нашего идола, наверняка галлюцинирует.

Тогда наши рассуждения утрачивают логику, и мы перестаем мыслить разумно. Тогда нам самое место в тихой богадельне под присмотром ласковых врачей, в Ватикане или в Комитете по научному расследованию сообщений о паранормальных явлениях (КНРСПЯ).

В сущности, до сих пор мы занимались обсуждением категорий психологии приматов, которую менее теологически и менее метафизически можно назвать нейрологией приматов.

В рамках биологической модели люди считаются хотя и уникальными приматами, но все же приматами. Например, защита территории и собственности, которая заложена в программе обычного примата, свойственна и одомашненным приматам (людям), сплошь и рядом предупреждающим чужаков: «Вход на территорию частного владения воспрещен».

Большинство приматов метит территорию экскрементами; одомашненные приматы метят территорию чернилами на бумаге (договоры о купле-продаже, документы, устанавливающие права на землевладение и пр. ). С биологической точки зрения, каждая государственная граница в Европе служит территориальной «меткой», оставленной сражавшимися бандами одомашненных приматов.

Благодаря уникальной способности одомашненных приматов обучаться символическим языкам (нейросемантическим системам кодирования), эти уникальные млекопитающие могут «завладеть» (или думать, что «завладели») не только физической территорией, но и символической территорией. Эти символические территории обычно называются «идеологиями» или «системами убеждений», а мы их называем туннелями реальности.

Одомашненные приматы сражаются не только за физические, но и за эти «воображаемые», или нейросемантические, территории.

Вспомним, как конфликт Йорка с Ланкастером вылился в войну Алой и Белой Розы, или как «коммунизм» сражался со «свободным предпринимательством», или как «остроконечники» сражались с «тупоконечниками»...

Как заметил однажды циник, если один осел лягнет другого осла, это останется проблемой обоих ослов, но если испанец лягнет французского короля, жители обоих стран немедленно станут участниками территориального психоза под названием «война». Сначала, с точки зрения инопланетянина, будет много «шума»; обитатели западного лингвистического туннеля реальности выделят в этом шуме сигналы «поругана честь государства», «непростительная грубость», «наш долг перед страной», «трусливые миротворцы, готовые ползать на брюхе» и т. д. и т. п. Эти «шумы» настолько же реальны и значимы для представителей данной экзистенциальной реальности, насколько «шумы» Девятой симфонии Бетховена реальны и значимы для обитателей туннеля реальности классической музыки.

Марк Твен однажды заметил, что антисемитизм похож на кошку, которая, посидев на раскаленной плите, больше на нее не садится. «И что здесь странного?» — спросил один антисемит, заглотнувший наживку Твена. «Теперь глупая кошка не садится и на холодную плиту», — ответил Твен. Это иллюстрирует представление о неспособности млекопитающих критически и аналитически изучать собственные нервные программы. Собака, кошка или обезьяна, которой однажды какое-то действие (событие или предмет) показалось «плохим», всегда будет считать его, или похожее на него действие, «плохим» и при встрече с ним нападать или убегать. Такие нервные программы возникают в процессе импринтирования и кондиционирования (обусловливания). Эти программы кажутся довольно механическими, поскольку при их внимательном изучении можно сделать предсказания, правильность которых во многих случаях подтверждается с такой же точностью, как правильность предсказаний ньютоновской механики.

Судя по всему, одомашненные приматы (люди) в основном тоже руководствуются импринтированием и обусловливанием, проявляя характерную для млекопитающих неспособность критиковать или анализировать нейрологические программы. Взаимодействие механических реакций с лингвистическим (эмическим) туннелем реальности порождает специфический словарь, исходя из которого можно механически предсказать человеческое поведение. Услышав метафоры ругательства ку-клукс-клана, можно без труда представить, как в этой группе относятся к людям с черной кожей. По фразеологии и лексике радикального феминизма можно понять, как в этой группе относятся к мужчинам. По «шумам» материалистов-фундаменталистов можно догадаться, как в этой группе относятся к теории экстрасенсорного восприятия. И т. д.

Оказывается, некоторые одомашненные приматы за много тысячелетий не то чтобы эволюционировали в полном смысле этого слова, но научились критиковать и анализировать заложенные в них нейрологические программы. Поведение членов этой группы нельзя предсказать механически. Они демонстрируют, по крайней мере временами, нечто похожее на «духовное развитие» или «творчество», хотя поборники материалистического фундаментализма упрямо твердят, что «в действительности» такое поведение случайно и вряд ли мотивировано.

Оставляя в стороне такие «интуитивные» ощущения и «галлюцинации» о «творчестве», «духовном росте», самокритичности и победе над собой, к обсуждению которых мы еще вернемся, нельзя не признать, что идолопоклонничество и фундаментализм биологически отражают типичное поведение приматов с их механическим импринтированием, обусловливанием и повсеместными территориальными притязаниями.

И пока не появится реальная возможность творческого мышления, мы будем давать оценку любым событиям и явлениям — от очарованных кварков и НЛО до слухов об истекающих кровью католических статуях — лишь на основе механических программ приматов.

По мнению художников и мистиков, мы недостаточно пристально всматриваемся в окружающий мир, не видим мир по-настоящему. Иными словами, мы настолько обусловлены, что не в состоянии творчески раскрыться. Художник пытается вырвать нас из этого обусловленного, или гипнотического состояния, показывая нам обычные вещи с необычной стороны. Мистик пытается сделать то же самое, предлагая нам сесть и неотрывно смотреть на стену или яблоко, пока из-за стресса, вызванного социальной и сенсорной депривацией, мы не перестанем «видеть» то, что всегда видели, и начнем «видеть» по-новому. Мы же, не используя ни один из этих методов, пытаемся взглянуть на явления, которые обычно игнорируем или не замечаем, убрав с поля зрения привычных идолов, которые закрывают нам полный обзор.

И когда мы снова оглянемся на привычный мир, на пресловутое кресло в кабинете, по-прежнему ли они покажутся нам вполне обычными?

Покойный Дж. Б. Пристли часто критиковал так называемую цитадель — научно-технологическую элиту, которая поддерживает и пользуется поддержкой альфа-самцов из военно-промышленного комплекса. Эта цитадель в большинстве стран получает из бюджета миллионы фунтов на каждые два пенса, скупо выделяемые на гуманитарные науки, социальные исследования и искусства. По мнению Баки Фуллера, основную часть времени и интеллектуальных способностей цитадель посвящает задаче доставки все более разрушительного оружия на все большее расстояние за все меньшее время для уничтожения все большего количества людей. По этой причине цитадель все больше нас пугает, и ее существование вызывает во всем мире огромный, хотя пока не организованный протест. Основная масса протестующих ратует за возвращение к прежней философии, или прежнему туннелю реальности, но в научном мире этот протест принимает конкретные формы поиска нового туннеля реальности, или новой парадигмы.

Цитадель всегда самонадеянна и крайне озабочена территориальными проблемами, поскольку рождена наукой и философией XVIII-XIX веков. Она унаследовала многие характерные черты той эпохи, в том числе антирелигиозность (борьба с Церковью за место под солнцем) и молчаливую преданность политическим силам, которые ее поддерживают и кормят. Поскольку рядовые сотрудники Цитадели относятся к одомашненным приматам — этот научно-сатирический термин относится также ко мне и моим друзьям, — меня не удивляют и не ужасают их территориальные притязания, которые проявляет даже министерство культуры. Меня ужасает хладнокровие, с которым Цитадель спокойно планирует все более масштабные и разрушительные катастрофы, но это отдельная тема для обсуждения. Сейчас меня интересует не гуманистический, а правозащитный аспект взаимоотношений цитадели и общества, поскольку она проявляет все большую нетерпимость и инквизиторскую ненависть ко всем старым и новым парадигмам, которые не вписываются в ее излюбленный туннель реальности.

Бросая свифтовский взгляд на современную Лапуту, я не отстаиваю ни одну из парадигм, а как любой свободомыслящий политик ратую за агностицизм и терпимость к чужим взглядам. Как сказал лорд Эктон, власть продажна, а цитадель приобрела такую власть и степень продажности, что стала не менее опасной для открытого независимого расследования, чем сама церковь.

Понятно, что «цитадель» — это удобная метафора. Многие талантливые ученые второй половины XX века резко отмежевались от официальной догмы цитадели и даже погрязли в «ереси», а подавляющее большинство «научных» материалистов оказались вовсе не учеными, а капризными деревенскими атеистами — реликтами доавтомобильной эпохи.

А теперь рассмотрим парадокс о коте, который жив и мертв одновременно. Впервые это грациозное существо, обязанное славой нобелевскому лауреату в области физики д-ру Эрвину Шредингеру, упоминается в 23-м томе «Der Naturwissenschaft» (1935). Многие из вас наверняка вздохнут с облегчением, узнав, что этот кот существует лишь теоретически. Возможно, остальные немного утешатся, узнав, что в туннеле реальности квантовой физики этот чертов кот Шредингера кое-что значит, хотя все знакомые мне квантовые физики расходятся во мнении, что именно он значит. Точно так же многим людям приятно узнавать, что в эмической реальности западной классической музыки Бетховен кое-что значит, пусть даже для вас более значим Бах или Моцарт.

Итак, внутри атома, или на субатомном уровне, есть такие штуковины (точнее не скажешь), которые иногда называют волнами, а иногда — частицами. Для читателя, «переварившего» первую часть этой главы, переведу: часть времени эти штуковины эффективно описываются волновой моделью, а часть времени — корпускулярной.

Если мы захотим узнать, что делает и куда направляется одна из этих субатомных штуковин, то найдем «ответ» в решении одного из уравнений, за которые Шредингер получил Нобелевскую премию. Не будем забивать формулами головы отважных гуманитариев, лишь упомянем о наличии в них символического обозначения компонентов «вектора состояния». Обратите внимание на множественное число в слове «компоненты». Мой друг — физик Сол Пол Сираг дал точное и понятное неспециалистам определение вектора состояния:

Вектор состояния — это математическое выражение, описывающее одно из двух или более состояний, в котором может находиться квантовая система; например, электрон может находиться в одном из двух спиновых состояний: «спином вверх» и «спином вниз». Квантовая механика особенно интересна тем, что каждый вектор состояния можно считать суперпозицией других векторов состояния.

Любой вектор состояния содержит не менее двух компонентов. В этом заключается причина широко известной квантово-механической неопределенности. Физики не могут предсказывать поведение квантовой системы; они могут лишь рассчитать вероятность ее перехода в каждое из двух или более вероятных состояний с помощью этого уравнения. Только вероятности, а не определенности.

Эта неопределенность стала горькой пилюлей для физиков, и даже для самого Шредингера, который разработал для нее математический аппарат. Тогда-то и появился живой-мертвый кот, привлекший внимание физиков к философскому анализу вопроса о роли квантовой неопределенности в наших представлениях о реальности.

Предположим, в коробке вместе с котом находится орудие убийства (заряженный пистолет со взведенным курком или шарик с ядовитым газом), которое на каком-то этапе квантового распада может сработать и убить кота. Если мы хотим узнать, сработало ли это устройство в данную секунду t, то решаем уравнение и в «самом лучшем случае», когда известны значения всех остальных функций, выясняем, что этот чертов вектор неопределенности по-прежнему находится в двух состояниях. А отсюда следует, что кот одновременно жив и мертв.

Естественно, здравый смысл подсказывает, что это не может быть правдой, и если мы откроем коробку, то найдем в ней или мертвого, или живого кота, а не живое-мертвое чудище...

Но математическая квантовая физика об этом не «знает», а «знает» лишь, что вектор состояния находится в «неопределенном состоянии» (такой термин действительно применяется), поэтому предсказывает, что кот тоже находится в «неопределенном» состоянии...

Так чему же нам верить: математической физике или здравому смыслу? Если читатель, знакомый лишь с той или иной формой фундаментализма, подозревает, что я собираюсь ответить на этот вопрос, то я его разочарую. За полвека, прошедшие с момента постановки Шредингером этой проблемы, физики так и не смогли прийти к общему мнению и до сих пор ведут жаркие споры.

Любая аргументация в пользу здравого смысла непосредственно связана с гносеологией, о которой ведется речь в данной главе. Все физические модели представляют собой выведенные из опыта абстракции, которые кодируются в полезные в данное время и в данной области исследований символические или формальные языки. Когда при расширении модели формализм придает ей неопределенность и приводит к «явно» абсурдным результатам, как в примере с котом Шредингера, нужно вспомнить, что любая модель — это полезный эмический инструмент, который создан человеческим умом и вовсе не тождествен этической (невербальной) реальности.

Итак, если человек слепо верит в истинность какой-то модели, то непременно становится ее идолопоклонником.

В то же время, здравый смысл нас тоже подводит, и «очевидное» с точки зрения здравого смысла — не всегда правильно. Достаточно вспомнить «абсурдное» учение Коперника, противоречившее «знанию» и уверенности в неподвижности Земли, или «абсурдное» учение Дарвина о том, что люди — это приматы, или «фантастическую» теорию Эйнштейна, противоречившую «объективному знанию» о том, что у стержня может быть лишь одна длина.

«Абсурдная» с точки зрения здравого смысла квантовая механика оказалась одной из самых полезных областей современной науки; на ее принципах построена не только современная физика (с разработками страшного ядерного оружия), но и телевидение, микроэлектроника и молекулярная биология. Если квантовая модель так эффективна, возможно, она истинна? А если квантовые уравнения ничего не значат, почему тогда работают квантовые технологии?

Эта неопределенность привела к созданию теории множественных вселенных, или модели ЭУГ, разработанной учеными Эвереттом, Уилером и Грэхемом. Согласно этой теории, каждый вектор состояния приводит к двум или более результатам. Эти результаты не могут одновременно существовать в одной вселенной, но могут существовать в разных вселенных. Отсюда вывод: существует множество вселенных. Значит, все, что может произойти, происходит в пространственно-временном континууме разных вселенных.

Сторонник этой теории Джон Гриббин, редактор физического раздела журнала «Нью сайентист», в книге «В поисках кота Шредингера» откровенно пишет:

Есть живой кот, и есть мертвый кот, но они находятся в разных мирах... В момент принятия решения весь мир — наша вселенная — распадается надвое... [Эта теория] похожа на научную фантастику, но она гораздо глубже любой научной фантастики. Основанная на точных математических уравнениях, эта последовательная и логичная теория возникает при буквальном толковании квантовой механики.

Великий квантовый физик Джон Арчибальд Уилер, участвовавший в разработке этой модели, ныне утверждает, что больше в нее не верит. Д-р Брюс де Витт, вначале насмешливо относившийся к этой теории, ныне стал одним из ее активных пропагандистов. Многие физики пытаются найти способы обойти проблему этого чертова живого-мертвого кота.

Когда наше знание математических основ физических структур находится в таком плачевном состоянии, а физики не могут договориться, что реально возможно, а что — игра воображения, любой фундаментализм кажется несколько преждевременным.

НЕКНЕВСЕ...

Новое чудодейственное лекарство? Последняя модель японского компьютера? «Туалет» на языке суахили? Очередное словечко из «Поминок по Финнегану»?

На мой взгляд, нам крайне необходимо слово некневсе, которое означает «некоторые, но не все».

Вспомним, что восприятие предполагает потери (или вычитание): когда мы смотрим на яблоко, то видим не все яблоко, а только часть его поверхности. Поэтому наши заключения, или модели, или туннели реальности, строятся на совокупности таких энергетических потерь. Мы никогда не знаем «все», — в лучшем случае мы знаем некневсе.

Представьте мир, где в немецком языке нет слова «alles» и его производных, а есть слово «некневсе». В таком мире Адольф Гитлер никогда не смог бы придумать и сформулировать теории про всех евреев. В лучшем случае, он смог бы говорить о некневсех евреях.

Я не утверждаю, что это предотвратило бы Холокост, и не предлагаю теорию лингвистического детерминизма, опровергающую теорию экономического детерминизма Маркса и теорию расового детерминизма Гитлера, но считаю, что любая «все-общность» провоцирует геноцидный психоз, а «некневсе-выделенность» препятствует геноцидному психозу.

Представьте словарь Артура Шопенгауэра со словом некневсе вместо все. Он по-прежнему мог бы теоретизировать, но уже не обо всех, а лишь о некневсех женщинах, и тогда бы из нашей культуры исчез главный рассадник женоненавистничества в литературе. Представьте феминисток, пишущих не обо всех, а лишь о некневсех мужчинах, Представьте споры уфологов, в которых оппоненты приходили бы к каким угодно заключениям о некневсех наблюдениях НЛО, поскольку язык не позволяет им говорить обо всех наблюдениях.

А представьте, что было бы, если бы вдобавок в семантической санитарии аристотелевское «является» заменили нейрологически аккуратным «как мне кажется».

Вместо «вся современная музыка — дрянь» говорили бы «некневся современная музыка кажется мне дрянью». Перефразировались бы и другие догматические высказывания: «Некневсе ученые кажутся мне полными невеждами в литературе», «По-моему, некневсе гуманитарии невежественны в точных науках», «По-моему, некневсе англичане страдают излишним самомнением», «По-моему, некневсе ирландцы много пьют»...

И тогда идолы снова превратились бы в модели, или туннели реальности, а мы припомнили бы, что создали их сами. Какими удивительно нормальными могли бы мы тогда стать. Впрочем, это лишь предположение.

В основе средневекового идолопоклонничества лежали метафоры богооткровенной истины. В основе современного идолопоклонничества лежат метафоры объективной истины. Человеческие лингвистические структуры (точнее, сложные формулировки приматов) фактически стали Богами, любое сомнение в Богах стало ересью, а жрецы Богов стали палачами для еретиков. Именно поэтому в 1300 году сжигали книги во Флоренции и в 1956 году в Нью-Йорке.

Замена одного набора метафор другим набором метафор может привести к прогрессу в области прогнозирования, а значит, и технологии, но не обязательно ведет к интеллектуальному прогрессу.

Отношение к метафоре как метафоре, а не Богу, способно привести к настоящему прогрессу в области интеллекта и поведения.

Каждый туннель реальности, или нейросемантическая система, заставляет нас «видеть» (и считать важной) определенную информацию и внимательно относиться к определенному виду сигналов. Так, астрономы, которые по математическим причинам верят в существование за Плутоном десятой планеты, тщательно исследуют все сигналы, поступающие из этой области пространства-времени; художник пристально вглядывается в класс визуальных сигналов из иной пространственно-временной игры; а поэта больше интересуют звуковые сигналы и их окрашенность, а не сугубо визуальные раздражители.

Увы, каждый туннель реальности подавляет внимание и чувствительность к чужим классам сигналов. Меня раздражает, когда во время работы звонит телефон. Говорят, что чемпион мира по шахматам Бобби Фишер раздраженно прервал политическую дискуссию вопросом: «Причем здесь шахматы, черт побери?» Как однажды заметил Чарльз П. Сноу, многие гуманитарии не только не знают второй закон термодинамики, но и не стесняются своего невежества; они считают, что он им просто не нужен.

Из-за присущих нейрологии приматов рефлексов защиты территории, некоторая часть информации не просто игнорируется, но даже активно опровергается. В недоверии, гневе и даже желании наказать посланца, который принес «плохие новости», проявляется типичная реакция сопротивления новой информации. Если мы осознаем в себе эту склонность и стараемся ей противостоять, то добровольно отыскиваем «чуждые» нам сигналы и, к примеру, как советовал Бертран Рассел, читаем периодические издания представителей оппозиционных туннелей реальности. Когда мы «забывчиво» не замечаем в себе такую склонность приматов, то скатываемся в фундаментализм, идолопоклонничество и инквизиторский стиль поведения.

Гражданские свободы несовместимы с интуитивными ощущениями. Необходима добрая воля и сила воображения, чтобы помнить: у наших противников есть такие же законные права, как и у наших сторонников. И прежде чем искренне и последовательно стремиться к «равному правосудию для всех», необходимо стать хотя бы частично агностиком.

Предположим, вы завели щенка и хотите, чтобы он считал «хозяином» именно вас, а не другого члена вашей семьи. Для этого вы должны регулярно его кормить и следить, чтобы первые несколько месяцев никто из домочадцев его не кормил.

С этологической точки зрения, собака импринтирует вас как вожака в стае диких собак или ближайшую к вожаку фигуру в среде одомашненных собак и приматов.

Этот принцип, как правило, неосознанно используют все промыватели мозгов, когда кормят своих жертв. Возможно, это не только необходимый процесс для сохранения жизни жертвы до окончания промывания мозгов, но и одна из техник переимпринтирования. Мы тоже млекопитающие и нейрологически импринтируем в качестве фигуры вожака того, кто нас кормит, когда мы беспомощны. Наверное, этим объясняется «парадоксальная» симпатия заложников к террористам. Скорее всего, как это ни прискорбно, этим объясняется также и любовь младенца к матери.

Интересно, какая часть туннеля реальности военно-промышленного комплекса импринтирует и обусловливает научную цитадель, которую кормит?

Следующее


Библиотека "Живое слово" Астрология  Агентство ОБС Живопись Имена