Библиотека Живое слово
Классика

«Без риска быть...»
проект Николая Доли



Вы здесь: Живое слово >> Классика >> Марина и Сергей Дяченко. Vita Nostra >> - 10 -


Марина и Сергей Дьяченко

Vita nostra

Предыдущее

- 10 -

===========

—«Что значит имя? Роза пахнет розой, Хоть розой назови ее, хоть нет», иными словами, суть предмета не меняется от названия. Это житейское заблуждение вроде того, что Земля плоская. Называя предмет, давая ему имя, мы изменяем его. И одновременно мешаем изменяться. Имя — как рогатина, фиксирующая змею на дороге,— Портнов сделал движение, будто прижимая рогатиной воображаемую гадюку.— Между прочим, обратите внимание: противоречивость какого-либо утверждения почти наверняка означает, что оно верно... Войдите.

Прижимая ладони к животу, вошел Андрей Коротков, бледный, скрюченный, совершенно больной.

—Извините,— пробормотал он, глядя мимо Портнова.— Я отравился... Вот справка от врача,— оторвав на мгновение от живота правую руку, он протянул Портнову сложенный вчетверо серый листочек.

Портнов развернул его, пробежал взглядом — по диагонали.

—Идите, вы свободны,— сказал отрывисто.

По аудитории пробежал ропот. Коротков вскинулся:

—Но...

—Идите. Поговорим, когда вы почувствуете себя лучше,— голос Портнова не предвещал ничего хорошего.

—Можно, я посижу?— нервно облизнув губы, попросил Коротков.

Портнов протянул ему справку:

—Тогда заберите это, будьте любезны.

Андрей взял из его руки бумажку и, все так же скрючившись, побрел к своему месту. Портнов помедлил несколько секунд, пока в аудитории не воцарилась мертвая тишина.

—Мне можно продолжать? Спасибо. Итак, есть и другое заблуждение — имя механически определяет свойства предмета. Вот ручка,— он подбросил и поймал темно-синюю шариковую ручку с белым колпачком.— Если я назову ее... земляным червяком, она изменится?

Группа «А» второго курса настороженно молчала. Никто не хотел подставляться.

—Не изменится,— Портнов пренебрежительно бросил ручку на стол.— Потому что данный кусок пластмассы не имеет никакого отношения к процессам и явлениям, о которых мы с вами говорим, изучению которых посвящаем наше время... в перерывах между танцульками и решением желудочно-кишечных проблем. Кроме того, когда я говорю — «дать имя», я не имею в виду ни один из языков, которыми пользуются в быту ныне живущие люди. Я имею в виду Речь, которую вы начнете изучать на третьем курсе... Некоторые — раньше. Самохина, в котором часу у вас занятия с Николаем Валерьевичем?

—В шесть.

—Отлично. В шестнадцать тридцать я жду вас у себя в кабинете, в административном крыле. Группа, раскрыли учебник на странице четыре и пять... Павленко, я буду вам благодарен, если вы перестанете разговаривать с Мясковским во время занятий. На завтра будьте добры отработать дополнительно упражнения восемь-а и восемь-б из приложения к сборнику задач.

===========

В шестнадцать тридцать две она сидела за столом, глядя на лист бумаги перед собой. Только что Портнов провел на нем прямую горизонтальную линию.

—Что это?

—Горизонт. Небо и земля. Верх и низ.

—Еще?

—Пространство и плоскость. Поле приложения. Экран.

—Экран,— повторил Портнов с ноткой удовлетворения в голосе.— Допустим... Вот бабочка,— Портнов быстро, несколькими линиями, нарисовал в верхней части листа большую бабочку.— Вот ее проекция,— под горизонтальной линией он приблизительно, штрихами, изобразил тень с двумя крыльями.— Как можно выразить обратную связь?

—Никак. Обратной связи нет. Я отражаюсь в зеркале. Но зеркало не может отражаться во мне.

—В самом деле?

Сашка сцепила пальцы. Ей казалось, что она на пороге понимания чего-то очень большого, простого и огромного, но вот, как бывает, забывается знакомое имя — так и Сашка не может сообразить... сосредоточиться... вспомнить...

—Вы хорошо помните схему на странице три?— тихо спросил Портнов.

Сашка кивнула.

—Воспроизведите по памяти... «творение».

Сашка перевернула лист. Провела карандашом, не отрывая его от бумаги. Получилась полностью замкнутая фигура — она оставалась объемной, будучи нанесена на плоскость.

Сашка сглотнула. Ее рисунок существовал во времени — сам по себе. Начинался и заканчивался. Кольцом.

—Я не понимаю...

—Поймете. Сейчас достаточно того, что вы правильно воспроизводите. Впишите в этот знак — «связь».

Сашка закрыла глаза. Провела карандашом; сделалось очень жарко. Прокатилась капелька пота по спине под свитером.

—Что получилось?

Сашка воззрилась на лист: там был изображен округлый знак с аверса золотой монеты.

—Слово,— сказала Сашка неожиданно для себя.

—Да,— сказал Портнов.— «Слово». Это первый ваш шаг в мир Речи, он же будет и последним... потому что Слово завязано и закольцовано на себя. Оно в начале и в конце. Вы научились его распознавать на втором курсе, это неплохо, но когда — если — вы научитесь его изъявлять, я скажу, что вы честно заработали свой красный диплом.

Портнов выпрямился с видом человека, хорошо сделавшего свою работу. Его кабинет был меньше кабинета Стерха, в нем помещались только стол, книжный шкаф и сейф в углу, Портнов присел на корточки перед сейфом, отпер стальную дверцу и с видимым усилием вытащил очень большую книгу, похожую на серый кирпич. Положил на стол перед Сашкой.

Сашка взялась за обложку.

—Руки!

Она испуганно отшатнулась.

—Сколько раз повторять — не открывать книги, пока я не скажу?! Вы не знаете, что там, вы не готовы к тому, что увидите! Сколько раз вы горели на собственном любопытстве, уже лягушка научилась бы!

Сашка демонстративно убрала руки за спину.

—Это словарь,— сказал Портнов тоном ниже.— Организованный послойно. В нем пять измерений, пять. Это значит, что вас с вашим мизерным опытом будет периодически опрокидывать в иррациональные «карманы», с возможностью временных петель. Надо ли этого бояться? Нет. Представляет ли это для вас опасность? Да! Чтобы не сгореть, как спичка, вам нужно будет строжайшим образом выполнять правила, которым я вас научу. Во-первых... вы меня слушаете или играете в обидку?

—Я слушаю,— сказала Сашка.

Портнов уселся верхом на стул перед Сашкой. Протер очки краем свитера:

—Во-первых, за один сеанс вы можете считывать только один информационный слой. Один. Во-вторых...

Он вытащил из кармана тоненькую ярко-синюю палочку, в которой Сашка с удивлением узнала длинную именинную свечку.

—Перед тем, как браться за работу, вы отрезаете три сантиметра свечки... Сгорает сантиметр в минуту, иногда быстрее, но трех сантиметров хватит. Ставите между пальцами вот так,— Портнов воткнул свечку между указательным и средним пальцем правой руки.— Крепите скотчем. И поджигаете.

Сашка сглотнула:

—Может быть, проще сигаретой прижечь?

Портнов взглянул на нее поверх очков, так что Сашка прикусила язык.

—Когда вы работаете со словарем, Самохина... Если вы сможете, конечно, с ним работать. Вас не отвлечет и не выведет из транса ни будильник, ни окрик, ничего! Только резкое болевое ощущение. Мгновенное! Вы стряхнете огонь, и ничего вам не сделается. Хотите попробовать сейчас?

—Хочу,— жадно сказала Сашка.

===========

Боль была, как от комариного укуса. Сашка дернулась, желая прихлопнуть комара и вернуться к учебе, но мир, слагающийся из мириадов оттенков, уже соскальзывал с нее, как уносимая ветром шляпа. Этот мир, постоянно находящийся в движении, пронизанный связями, головоломными и неочевидными, и одновременно естественными и гармоничными. Этот мир, который она только что начала исследовать — и уже поразилась его мудрости и красоте. Этот мир, идеально приспособленный для того, чтобы понимать его все глубже — от связи к связи, от листика к корешку, и дальше, и шире, анализируя, синтезируя, задыхаясь от радости...

Мир погас. Сашка сидела в кабинете Портнова. Между двумя обоженными, склеенными скотчем пальцами дымился свечной огарок. Сашка поднесла руку к лицу — два волдыря, один на указательном пальце, другой на среднем.

—Я не успела. Я не считала полностью слой. Давайте еще раз.

Портнов встал, надевая перстень. Сашка попыталась было подняться, но Портнов жестом велел ей оставаться на месте. Подойдя вплотную к столу, взял ее за подбородок, запрокинул голову и резанул по глазам отраженным лучом.

Сашка зажмурилась.

Портнов молча взял словарь. Спрятал в сейф. Сашка встала:

—Вы же хотели мне его дать!

—Он весит десять килограммов.

—Ну и что! Вы все равно собирались отдать...

Портнов покосился на нее. Вытащил пачку сигарет. Задумался.

—Ты по-прежнему не куришь?

—Нет.

—Жалко.

—Курите,— царственно позволила Сашка.

Портнов затянулся.

Сашка смотрела, как он дымит. Никогда — очень редко — Портнов не бывал растерянным в ее присутствии. Теперь он ходил по кабинету, выпуская струи дыма под потолок, и время от времени наклонял голову, будто прислушиваясь к неслышной реплике.

Иногда он искоса взглядывал на Сашку. От этих взглядов она нервничала все больше.

—Ну что я опять сделала не так?

—Что такое смысл, Самохина?

—Проекция воли на область ее приложения.

—А что такое вы? Задумывались когда-то?

—Человек.

—Вторая попытка.

—Студентка. Объект для ваших садистских экспериментов.

Портнов вдруг рассмеялся. Он смеялся еще реже, чем впадал в растерянность, и Сашка уверилась: дело нечисто.

—Вам будут предлагать аспирантуру. Десять раз подумайте. Если вы в самом деле то, чем теперь кажетесь, вам следует очень критически относиться к предложениям. Даже заманчивым.

—Но я еще второго курса не закончила,— сказала Сашка неуверенно.

—Вот именно... Вот именно, Самохина,— Портнов торжествующе улыбнулся.— Ладно, подсказываю: вы — то, что сидит сейчас передо мной, биологическое создание с неумело подведенными глазами... это проекция. Проекция чего?

—Что вам за дело до моих глаз?!

—Я спрашиваю — проекция чего?

—Идеи?— предположила Сашка.— Этого... эйдоса?

Портнов торжествующе ухмыльнулся:

—Идите. Гуляйте до шести. На завтра отработайте схему на странице восемь.

===========

Стемнело. Одновременно с темнотой пришла оттепель. Ветер носил запахи земли и воды. Сашка стояла посреди улицы Сакко и Ванцетти, подняв лицо к небу, и слушала, как шелестят ручьи под осевшими пластами снега.

В прошедшие несколько дней уместилось слишком много. Она успела научиться летать. Отобрать одежду у первокурсницы. Поссориться и помириться со Стерхом. Увидеть отрывок своего будущего. Поговорить с Коженниковым о Косте. Обжечь руку... Кстати, ожог, которого она поначалу не замечала, болел все сильнее.

Сашка зачерпнула снега со спинки чугунной скамейки. Приложила к руке. Сегодня на вечер была запланирована работа, много работы, но мысль о бутерброде с колбасой, однажды явившись, теперь не желала уходить.

Мимо прошли девчонки из группы «Б», однокурсницы Оксаны. Скрипнула дверь на всю улицу — в кафе-подвале напротив института горел свет, кто-то смеялся, работало радио...

Сашка пересекла улицу. Спустилась на пять ступенек. Открыла дверь и вошла.

—Добрый день. Мне бутерброд с докторской... и кофе. И томатный сок, пожалуйста.

За деревянными столами сидели, курили, разговаривали в этот час в основном первокурсники. Сашка увидела Иру, ту самую, чьи брюки и свитер носила вчера и сегодня. Девочка что-то горячо рассказывала, склонив голову, а рядом, так же склонившись к ней, сидел Егор.

Сашка подошла, неся перед собой маленький поднос. Ира заметила Сашку первая и замолчала, будто проглотив резиновую грушу.

Егор обернулся.

—Привет,— сказала Сашка.— Можно, я тут присяду?

—Садись,— хрипловато сказал Егор.— Только мы уже уходим, знаешь ли.

—Не торопитесь,— Сашка выразительно посмотрела на едва тронутые пирожные на столе, на полные чашки еще горячего чая.— Не торопитесь, мне надо кое-что вам сказать.

Ира молчала. Сашка с удивлением увидела, что девчонка боится — в самом деле боится, не на шутку.

—Посмотри на меня,— мягко сказала Сашка, обращаясь к Егору.— Что ты отворачиваешься?

Он с неохотой поднял взгляд. Здесь темновато, подумала Сашка. Если бы я могла, как Портнов и Стерх, пускать в глаза людям солнечные зайчики — и в их свете видеть внутреннее устройство собеседника...

Егор отшатнулся:

—Что ты так смотришь? Прямо... как...

—Как кто?

Егор молчал.

—Слушайте меня оба,— сказала Сашка, легко улыбаясь.— Сейчас у вас второй семестр. Через несколько недель начнется деструкция... так они это называют. Вы распадетесь на части... изнутри, и будете способны думать только о том, что перед глазами. Не останется ни любви, ни страха, ни прочих мелочей, отвлекающих от дела. Это не то чтобы неприятно... это странно. А потом, если вы будете хорошо учиться... а будете, куда вы денетесь... вы сложитесь заново. И станете уже немножко другими. И вот тогда, на втором курсе, когда у вас начнется введение в практику... Тогда ты вспомнишь мои слова, Егор. И поймешь... что-то поймешь, только я этого, скорее всего, уже не узнаю.

Егор и Ира смотрели на нее, разинув рты. Сашка со смаком откусила бутерброд:

—Да вы ешьте... Чай стынет. Я вам всячески желаю счастья. Не обижайся, Ира, штаны и свитер я тебе верну... потом.

Они молча смотрели, как она ест. Сашка выпила свой сок, допила кофе, промокнула губы салфеткой и поднялась:

—Пока, ребята. Не поминайте лихом.

—Ты не поняла...— начал Егор.

—Ты лыжи так и не купил?

Егор молчал.

—Жалко,— сказала Сашка.— Уже зима на исходе... Ну, я пошла.

Кажется, они продолжали смотреть ей вслед, даже когда дверь за ней закрылась.

===========

Наступила весна.

По Торпе бежали ручьи, виляли среди булыжников, и в глубоких лужах покоились размокшие кораблики. Сашкина жизнь изменилась совершенно; возможность уединенно обитать в своей квартире, сидеть вечерами за столом-конторкой и читать, перечитывать, просто думать в тишине, глядя, как горят фонари на улице Сакко и Ванцетти — одна эта возможность стоила недешево, и Сашка высоко ценила свой новый статус.

Она не ходила на лекции — для нее было составлено индивидуальное расписание, она спала до десяти часов, потом пила кофе, сварив его здесь же, в своей мансарде, на маленькой электроплитке. Потом раскрывала тетрадь, где Портнов расписал для нее задание, и бралась за работу.

Сперва — текстовой модуль. Как Сашка ни старалась — ни один из «смыслов», случайно явившихся ей во время работы, не мог претендовать на роль «фрагмента вероятного будущего». Потом — понятийный активатор; Портнов требовал, чтобы Сашка прорабатывала его письменно, то есть вытягивала в одну цепочку все доступные ей последовательности и связи. К двенадцати часам дня строчки начинали сливаться у Сашки перед глазами; мелко исписанные тетрадные листы переставали гнуться, и, наклонившись к ним, можно было ощутить нежный запах пасты, которой заправляют шариковые стержни. Сашка вдыхала этот запах и, улыбаясь, думала о величайшей гармонии мироустройства, о красоте логических построений и золотых искорках случайностей, которые появляются внезапно, ниоткуда, чтобы осветить — оттенить, подчеркнуть — бесконечную точность и правильность информационной картины мира.

Потом она шла гулять по городу Торпе. Прохожие смотрели на нее — кто с удивлением, кто с опаской, кто с жадным интересом; Сашка скоро привыкла к этим взглядам и перестала их замечать.

Речка вышла из берегов и снесла деревянный мостик. Вылупились листья из почек. Сакко и Ванцетти стояла, окутанная зеленым липовым дымом.

Первокурсники натыкались на дверные косяки, пытаясь пройти в дверь. Со стороны это выглядело смешно и жутко.

Сашка записывала задания в особую тетрадь — чтобы не ошибиться. Чтобы по ошибке не сделать лишнего. Портнов по-прежнему не позволял ей самостоятельно работать со словарем — Сашка дорывалась до книги только на занятиях, под личным Портновским присмотром.

Она давно вернула свитер и брюки девочке Ире. Повышенная стипендия дала ей возможность прикупить кое-что в местном универмаге — не высокая мода, конечно, но и в обносках ходить больше не было нужды. В парикмахерской напротив универмага ей сделали стрижку «каре»; договариваясь с молоденькой парикмахершей, Сашка вспомнила Валеру, который учился на третьем курсе, когда она, Сашка, только пришла в институт. «Тебе стрижку «каре» и помаду поярче»... Где теперь Валера, кто и чему его учит?

Она подкрасила губы карамельно-розовой помадой и осталась, в общем, довольна своей внешностью. Физрук Дим Димыч, всегда относившийся к Сашке со сдержанной симпатией, теперь будто впервые увидел ее; то требовательный и даже крикливый, то растерянный и недовольный собой, физрук уделял теперь Сашке больше внимания, чем всем девушкам группы, вместе взятым.

Сашка отвечала на его энтузиазм приветливым равнодушием.

У квартирной хозяйки на первом этаже был телефон. За небольшую плату Сашка могла звонить домой, когда вздумается, и не ходить для этого на почту, и не сидеть в очереди.

—Ма, привет! Это я!

Сашка сразу клала трубку, если на звонок отвечал Валентин. После нескольких раз мама раскусила нехитрый фокус.

—Ты с Валей что, говорить не хочешь?

—Почему?

—Да перестань. Не хочешь — не говори. Твое дело.

—Я... тут связь плохая.

—Понятно.

—Как у вас там дела? Как малой себя чувствует?

—Хорошо.

—Все нормально?

—Нормально, да. А у тебя?

—И у меня нормально... Ну, пока.

—Всего хорошего.

Первое время после таких разговоров Сашка впадала в депрессию и даже плакала. Вести о том, что ребенок здоров, всякий раз делали чуть легче камень на ее душе. Но тон, которым с ней говорила мама, был совершенно убийственный. Отрешенный, чужой.

Наступил апрель; мама смягчилась. Даже несколько раз сама позвонила хозяйке и попросила позвать Сашку. Звонила она по вечерам, как раз тогда, когда Сашка сидела над активатором. Выныривать из работы было так неприятно и трудно, что Сашка попросила хозяйку никогда не звать ее к телефону.

—Ма, я сама буду звонить. Тут просто неудобно... понимаешь...

—Хорошо. Жду звонка.

С каждым днем делалось все теплее. С утра до вечера в синем небе над Торпой светило солнце. Сашка бродила одна, в хорошем настроении, и однажды, возвращаясь домой, встретила Дениса Мясковского.

Тот ждал ее у крыльца со львами. Явно ждал. Рассеянно гладил по морде того из каменных стражей, который казался веселым.

—Привет. Ты ко мне?

—Нет. У меня окно между двумя индивидуальными... Решил пройтись.

—Ну, гуляй,— Сашка вытащила из сумки светлый ключ с тяжелой бороздкой.

—Погоди. Пару слов.

Сашка обернулась к нему.

Денис в последние месяцы оброс бородой, не очень густой, но курчавой. Борода прикрывала его мягкий подбородок, отчего Денис казался мужественнее и старше.

—Костя ушел от Женьки.

—Что?

—Ушел, теперь у меня живет. Вот уже три дня. А ты ничего не заметила.

—А почему я должна замечать?

—Тебя вообще в институте не видно,— будто не слыша ее, продолжал Денис.

—Правда? Никто не жалуется. Никто из преподавателей, я имею в виду.

Денис покачал головой:

—Ты понимаешь, о чем я. Женька злится, всех наших девчонок восстановила против Кости. Лиза... для нее фамилия «Коженников» — уже приговор. А ты ушла, спряталась... будто и не на нашем курсе.

—А при чем тут я?

—Все знают, что ты как раз «при том».

—Вот что,— сказала Сашка, моментально вспыхивая,— я с детства не приучена лезть в чужие семейные свары. Милые бранятся — только тешатся, так и передай своему другу.

Она поднялась на крыльцо и вспомнила — вот здесь, же, на этом же крыльце он стоял!— Фарита Коженникова. «Нам ли не знать цену словам?»

—Деня, погоди... Я сказала лишнее.

Денис, уже отошедший на несколько шагов, обернулся:

—Ты честно думаешь, что это он меня к тебе послал?

—Нет.

—Просто, это... ему плохо. Женьке хорошо — она своей обидой питается, как паук. А Костя попал... Понимаешь.

—Понимаю,— Сашка взвесила на ладони ключ.— Но помочь сейчас ничем не могу. Пойми и ты.

Денис переступил с ноги на ногу.

—Ясно,— сказал с горечью.— Ты завтра будешь на английском?

—Скорее всего, нет.

—Ясно. Ну, пока, я пошел.

—Привет.

===========

Сашка поднялась к себе, и, не заварив по обыкновению чай, не сняв даже плащ, надела наушники. Села у окна, поставила последний диск Стерха. Плеер работал от сети — когда Сашке надоело возиться с батарейками, она купила зарядное устройство.

В тетради, куда она записывала задания, против сегодняшнего числа стояли номера семнадцать и восемнадцать. Сашка сплела пальцы, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. И впервые за много дней поняла, что тишина — и то, что входит в ее сознание вместе с тишиной — бьется о стеклянную стену.

Проклятый Денис со своими новостями. Даже зажмурившись, Сашка все равно видела и цветочный ящик, в котором зеленела рассада, и улицу Сакко и Ванцетти, и нарождающиеся в полумраке огни фонарей.

Не будь они однокурсниками — давно забыли бы друг о друге. Во всяком случае, Сашка постаралась бы забыть о Костином существовании так твердо, как только можно забыть человека, которому спас жизнь. Не водить же вечно хороводы вокруг одной и той же пошлости: мальчик девочку любил, а она ему не дала...

Они помирятся, думала Сашка почти с сочувствием. Они будут и дальше вместе нести свое случайное семейное ярмо. Мало, что ли, таких супружеских пар?

Семнадцатый трек заканчивался и начинался сначала. И опять. Фонари на улице разгорались ярче, стихли шаги и приглушенные разговоры, погасли окна в доме напротив. Сашка сидела, как бревно в наушниках, и все яснее понимала, что завтра она впервые за долгое время явится на занятие к Стерху с невыполненным заданием.

Мальчик девочку любил...

Сашка почувствовала уже забытую тошноту. Пошла в ванную, склонилась над раковиной, но тошнота отступила так же неожиданно, как и нахлынула. Значит ли это, что еще не все несказанные слова превратились в золото? Значит ли это, что у Сашки есть шанс?

Стоп.

Выключив плеер и сняв наушники, она снова уселась за стол. Положила перед собой лист бумаги. По памяти, не заглядывая в активатор, нарисовала знак «привязанность». Сверху, не отрывая руки, нанесла «созидание». Портнов учил ее распознавать и складывать знаки; Стерх намекал, что в будущем, курсе эдак на четвертом, Сашка научится изъявлять знаки, и тогда вплотную приблизится к своему профессиональному совершенству...

Перед ней на бумаге лежал знак, существовавший в трех измерениях — на плоскости!— и развивающийся во времени. Второй раз в жизни у Сашки получилась такая картинка. Но теперешний символ не был заключен в кольцо, как «слово», которое она сложила когда-то по заданию Портнова. Этот символ жил и развивался линейно, насколько Сашка могла понять.

Она присмотрелась. Символ становился сложнее. Вот он удвоился. И удвоился снова. И еще; у Сашки потемнело в глазах, когда она поняла, что ей это напоминает. Деление оплодотворенной клетки? Рождение мира?!

У нее не было зажигалки, но на каминной полочке лежала коробка спичек. Трясущимися руками Сашка скомкала листок с нанесенным на него знаком, бросила на пустую сковородку и подожгла.

Загорелась бумага. Желтыми отблесками озарились стены. Развернулся оранжево-черный цветок, скорчился и погас. Рисунок превратился в пепел.

Сашка закусила губу. Только бы они об этом не узнали. Только бы не узнал Стерх; формально Сашка ничего не нарушила, но если допустить — на секунду допустить!— что она в самом деле это натворила...

Она представила себе, как горит, сворачиваясь черными лепестками, целый мир. И заплакала — впервые за много дней.

===========

Она проснулась среди ночи. Или было уже утро? Часы деликатно пробили три. Выходит, что Сашка почти четыре часа проспала за столом, уронив голову на руки.

Она протерла глаза. Огляделась; на сковородке лежал обгорелый комок бумаги.

Ерунда, сказала себе Сашка. Это все мне померещилось от усталости... и от мыслей о Косте. Как сказал бы Фарит, давай считать, что это был сон... Это был сон.

Она выбросила пепел в мусорное ведро. Зевнув, потянулась. Села к столу. Два трека предстояло отработать к десяти, стало быть, у нее было пять часов на вдумчивую работу.

Я умею это делать, сказала себе Сашка, выставляя на дисплее число «семнадцать». Я это делала много раз. И меня хвалили. Я талантлива. Значит, и сейчас я послушаю трек, внимательно его обдумаю... обчувствую... или как это сказать?

Она нажала «Play».

===========

Часы пробили пять. Сам по себе этот привычный звук не мог привлечь Сашкиного внимания, но, едва затих последний удар, часы захрипели и встали. Сашка подумала, что надо подтянуть гирю...

И в следующую секунду резко выпрямилась в кресле.

Что-то случилось. Что-то произошло. На дисплее плеера мигали цифры «пятьдесят шесть», но Сашка не могла понять, что это означает.

Она огляделась. Комната показалась ей гораздо меньше, чем была на самом деле. Ящик, а не комната. Нечем дышать.

Она подошла к окну. Рванула на себя створки. Задребезжало стекло. Полетели на пол желтые полоски поролона. В комнату ворвался весенний холодный воздух, до рассвета оставалось всего пару часов. Ни о чем не думая, а только желая дышать, двигаться, жить, Сашка взобралась на подоконник. Протиснулась в узкую раму. Примяла рассаду в цветочном ящике. Оттолкнулась — и взмыла.

Открылись звезды, подернутые тонким слоем кружевных облаков. Внизу открылись огни Торпы. Вытянувшись, как струна, Сашка пронеслась над черепичными крышами. Задела крылом старый флюгер. Выписала мертвую петлю и, спустившись ниже, понеслась почти над самой мостовой, легко уворачиваясь от деревьев и фонарных столбов.

Поднялась выше и зависла, развесив крылья, как геральдический орел. Здесь было полным-полно воздуха. Сашка видела и чувствовала его, как мерцающий мыльный пузырь, обнимающий полукруг горизонта. Она засмеялась; справа и слева, на краю поля зрения, появлялись и исчезали крылья цвета вороненой стали. Не те цыплячьи, которые так неудобно вытирать полотенцем. Два огромных крыла, каждое ростом с Сашку.

Она сложила их бездумно, как зонтик, и нырнула вниз. Пронеслась над головой у двух беседующих дворничих; те опасливо посмотрели в небо, когда Сашки уже и след простыл.

Описала круг над центральной площадью. Увидела автобусную остановку и унылых людей, ожидающих первого рейса. Поднялась выше и водрузилась на крышу семиэтажки, городского небоскреба.

Холодный воздух отрезвил ее. Поводя крыльями, Сашка попыталась сообразить, что теперь делать и чем может закончиться авантюра. Скорость, которую она могла развить в воздухе, впечатляла; вспомнилась давняя мечта — уехать из Торпы. Может быть, улететь?

Ветер усиливался. Тучи неслись по небу, плоские рваные тучи. Смысл — проекция воли на область ее приложения. Высоко за облаками в небе тянулся след от реактивного самолета, но Сашка видела, что на самом деле это отверстие — узкая щель, похожая на улыбку. Щель то открывалась шире, то сходилась почти в ниточку. И за ней, по ту сторону неба, празднично мерцали теплые огни.

Сашка подпрыгнула, оттолкнувшись от черепицы босыми ногами, и, изо всех сил взмахивая крыльями, рванула вверх. Щель-улыбка сделалась ближе, Сашке казалось, что она видит там, за ней, огромное пространство, освещенное миллионами фонарей. Еще рывок; рваные облака остались далеко внизу, Сашка растопырила крылья, примериваясь, как половчее протиснуться в щель, и в этот момент с той стороны неба полыхнула слепящая вспышка. Сашка зажмурилась. Ей на секунду показалось, что она стоит в четырнадцатой аудитории перед Стерхом, а тот пускает ей в глаза белый свет, отраженный от металлической пластины...

И в этом хирургически-ярком свете навстречу Сашке из отверстия ринулась темная крылатая фигура.

Сашка опрокинулась и потеряла равновесие. Падая, пролетела сквозь облака, шлепнулась на скат крыши, перекатилась, больно ушибив крыло, на самом краю удержалась, упершись носками в водосток, распластавшись по черепице. Прямо перед ней — между ней и флюгером — рухнула с неба черная тень с развевающимися пепельными волосами.

Он стоял в нескольких метрах. Вместо горба за его спиной простирались два колоссальных черных крыла. Закрывали небо.

Сашка судорожно дернулась, пытаясь встать с черепицы. Соскользнула, перевернулась в воздухе, раскинула руки, ноги, крылья — поймала равновесие над самой булыжной мостовой. Почти сложив крылья, взмахивая самыми кончиками, как стриж, кинулась прочь — вдоль по черному ущелью улицы, вверх, вниз, под арку, сшибая сосульки; черный силуэт не отставал, наоборот, с каждым резким поворотом Сашка видела его все ближе.

Рокотал гром. То и дело озарялось небо, трещало, раздираемое внезапной грозой. Вздрагивая от света, Сашка летела, летела, пронеслась вдоль узкой, как труба, подворотни, резко свернула, огибая афишную тумбу... и всем телом врезалась в старый каштан.

Опрокинулась и упала.

В последний раз раскатился гром — и замер в отдалении. Небо потемнело, не светились окна. Покачивался, издавая скребущий звук, старый фонарь на цепи. На Сакко и Ванцетти вернулась тишина, и только где-то далеко за углом неуверенно царапнула лопата дворника.

Сашка лежала на булыжнике, не шевелясь. Прикинувшись мертвой, будто мелкое насекомое.
Следующее


Библиотека "Живое слово" Астрология  Агентство ОБС Живопись Имена